Стихи Ахмадулиной Беллы
А напоследок я скажу: прощай, любить не обязуйся. С ума схожу. Иль восхожу к высокой степени безумства.
Не уделяй мне много времени, вопросов мне не задавай. Глазами добрыми и верными руки моей не задевай.
Из глубины моих невзгод молюсь о милом человеке. Пусть будет счастлив в этот год, и в следующий, и вовеки.
1 Со мной с утра не расставался Дождь. — О, отвяжись! — я говорила грубо. Он отступал, но преданно и
Дождь в лицо и ключицы, и над мачтами гром. Ты со мной приключился, словно шторм с кораблем.
Я думала, что ты мой враг, что ты беда моя тяжелая, а вышло так: ты просто враль, и вся игра твоя — дешевая.
По улице моей который год звучат шаги — мои друзья уходят. Друзей моих медлительный уход той темноте
О, мой застенчивый герой, ты ловко избежал позора. Как долго я играла роль, не опираясь на партнера!
В тот месяц май, в тот месяц мой во мне была такая легкость, и, расстилаясь над землей, влекла меня погоды летность.
Хочу я быть невестой, красивой, завитой, под белою навесной застенчивой фатой. Чтоб вздрагивали руки
За листом твоим, листом дорогим, не угнаться — он летит по воде и по суше. Так и сердце его: другим
Брат мой, для пенья пришли, не для распрей, для преклоненья колен пред землею, для восклицанья: — Прекрасная
Все, что видела и читала, все — твое, о тебе, с тобой. В моем сердце растет чинара, ночью ставшая голубой.
Мне снился сон — и что мне было делать? Мне снился сон — я наблюдал его. Как точен был расчет — их было
Как долго я не высыпалась, писала медленно, да зря. Прощай, моя высокопарность! Привет, любезные друзья!
Ошибся тот, кто думал, что проспект есть улица. Он влажный брег стихии страстей и таинств. Туфельки сухие
Я вас люблю, красавицы столетий, за ваш небрежный выпорх из дверей, за право жить, вдыхая жизнь соцветий
Я в семь часов иду — так повелось — по набережной, в направленье дома, и продавец лукавый папирос мне
Он поправляет пистолет, свеча качнулась, продержалась… Как тяжело он постарел, как долго это продолжалось.
Теперь и сам я думаю: ужели по той дороге, странник и чудак, я проходил? Горвашское ущелье, о, подтверди
Явиться утром в чистый север сада, в глубокий день зимы и снегопада, когда душа свободна и проста, снегов
Пластинки глупенькое чудо, проигрыватель-вздор какой, и слышно, как невесть откуда, из недр стесненных
Уже рассвет темнеет с трех сторон, а все руке недостает отваги, чтобы пробиться к белизне бумаги сквозь
Человек в чисто поле выходит, травку клевер зубами берет. У него ничего не выходит. Все выходит наоборот.
Вы скажете, что не разумен. Мой довод, но сдается мне, что тот, кто наяву рисует, порой рисует и во сне.
Хвораю, что ли, — третий день дрожу, как лошадь, ожидающая бега. Надменный мой сосед по этажу и тот вскричал
Погрезим о морском просторе! Там синь, сиянье, там весна. Хоть в сне чужом увидеть море — и то заманчиво весьма.
Этот день — как зима, если осень причислить к зиме, и продолжить весной, и прибавить холодное лето.
Что за рога украсили быка! Я видел что-то чистое, рябое, как будто не быки, а облака там шли, обремененные арбою.
— Все это надо перешить, — сказал портной, — ведь дело к маю. -Все это надо пережить- сказала я, — я понимаю.
Домик около моря. О, ты — только ты, только я в этом доме. И невидимой формы цветы ты приносишь и держишь в ладони.
Какие розовые щеки, и в каждой светит по костру, и глаз голубенькие щелки еще не клонятся ко сну.
Под сердцем, говорят. Не знаю. Не вполне. Вдруг сердце вознеслось и взмыло надо мною, сопутствовало мне
Я думаю: как я была глупа, когда стыдилась собственного лба — зачем он так от гения свободен?
В горле моем заглушенного горя мгновенье- вот преткновенье для вздоха, и где дуновенье воздуха?
Он ждал возникновенья своего из чащ небытия, из мглы вселенной. Затем он ждал — все ж этому вело то юности
Эта зелень чрезмерна для яви. Это — сон, разумеется, сон о зеленом… Ветру не терпится вялую дрему тумана
В той давности, в том времени условном что был я прежде? Облако? Звезда? Не пробужденный колдовством
Есть в сумерках блаженная свобода от явных чисел века, года, дня. Когда?-Неважно. Вот открытость входа
Влечет меня старинный слог. Есть обаянье в древней речи. Она бывает наших слов и современнее и резче.
Всего-то — чтоб была свеча, свеча простая, восковая, и старомодность вековая так станет в памяти свежа.
К реке подходит маленький олень и лакомство воды лакает. Но что ж луна так медлит, так лукавит, и двинуться
Художник медлит, дело к полдню. Срок сна его почти истек. Я голосом моим наполню его безмолвный монолог.
Привет Вам! Снова все мы в сборе, но нет ни луга, ни травы. Художник и Садовник в ссоре, зато не в ссоре я и Вы.
Благоволите, сестра и сестра, дочери Елизавета и Анна, не шелохнуться! О, как еще рано, как неподвижен
Перед тем, как ступить на балкон, я велю тебе, богово чудо: пребывай в отчужденье благом! Не ищи моего пересуда.
В быт стола, состоящий из яств и гостей, в круг стаканов и лиц, в их порядок насущный я привел твою тень.
Еще не рассвело во мгле экрана. Как чистый холст, он ждет поры своей. Пустой экран увидеть так же странно
Жаждешь узреть — это необходимо — (необходимо? зачем? почему?) — жаждешь узреть и собрать воедино все
Как пелось мне и бежалось мне, как хотелось петь и бежать! Недоверчивой и безжалостной мне никогда не бывать.